Мысленно возвращаясь в своё славное прошлое, я констатирую, что первые признаки данной способности совпали с моими первыми опытами в области психонавтики. Сколько же лет мне тогда было? Полагаю, что где-то около девяти. На дворе стоял конец 80-х – чудное время, когда наделённое чертами жёсткой утилитарности прошлое, наконец, кануло в небытие, освобождая в сердцах многомиллионной армии тружеников социализма место для новых прогрессивных дерзаний. Одной из знаковых черт данного периода было массовое возникновение баловней судьбы, получивших заветный доступ ко многим диковинным вещицам. Одной из их числа оказалась моя мать, выхлопотавшая благодаря своей образцовой рабочей исполнительности счастливый билет на недельный круиз по реке Дунай, который пролегал через территории государств тогдашнего соцлагеря, а также захватывал парочку раннее надёжно отгороженных железным занавесом капстран. В одной из таких стран (возможно, Австрии) ею был приобретён стильный двухкассетник марки “Интернациональ”, являвшийся тогда недостижимой мечтою почти всех местных меломанов. На фоне громоздких стационаров и архаичных бобиников этот магнитофон выглядел компактным чудом техники, обладающим сразу несколькими неопровержимыми достоинствами. Первым была его портативность – засунутые в него пять батареек позволяли брать этот лёгкий на подъём проигрыватель в любые походы и поездки. До этого такая удобная функция была присуща лишь некоторым увесистым радейкам и транзисторам, на которых приходилось слушать лишь то, что пускалось в эфир, при этом качество передачи оставляло желать лучшего, изобилуя режущими ухо помехами. Вторым плюсом являлась возможность записи музыки с одной кассеты на другую, которой тотчас же воспользовался мой ушлый отец, натаскав домой уйму аудионосителей, взятых во временное пользование у своих приятелей и сослуживцев, и организовав что-то вроде своей мини-студии. Вот тогда-то, среди бережно составленных стопок разномастных кассет с аккуратно выведенными карандашом на корешках названиями исполнителей я наткнулся на главное музыкальное открытие той поры. Им стал альбом группы Pink Floyd с отдающим декадентской эстетикой названием “Тёмная Сторона Луны”, воззвавший к жизни запечатанные в недрах моей души зачатки того бесценного дара.

Обстоятельства моего знакомства с этим творением имели эффект некоторой радостной восторженности, что охватывает тебя в случаях, когда волею судьбы ты встречаешь родственную тебе душу. Вряд ли можно сказать, что до этого моё ухо было особо восприимчиво к музыке. Весь тот слащавый и модный в те годы зарубежный синтипоп, что звучал в нашем доме, вызывал у меня ощущение отталкивающей неприязни. Лишённые своей витальной составляющей электронные голоса певцов были похожи на стенания неприкаянных духов, заточённых в невзрачной коробке массивной советской дэки. А периодически транслируемые на местных каналах передачи вроде “Утренней Почты” и “Песни-88” выглядели так же заунывно, как и блок информационных программ, в которых вещающие что-то пафосно-вымученным голосом деятели эстрады мало чем отличались от нудных новостных дикторов. И тут – о чудо, услышанному мною набору мелодий вдруг удалось меня пронять!

Конечно, не стоит обольщаться доводами, что тогда я смог в полной мере оценить и проникнуться активно используемыми в их композициях психоделическими фишками. Тогда моё девственное детское сознание попросту не было способно осмыслить подобную информацию. Отнюдь. Фактором, которым меня так увлекли доносящиеся из колонок звуки, был тот красочный визуальный ряд, что проносился перед моими глазами в их сопровождении. Он был настолько явственным, что при каждом прослушивании меня не покидало чувство вовлечённости в представляемые мной события. Каждая вещь на этом альбоме воспринималась как отдельная история со своим коротким сюжетом. “Time” ассоциировалась с безмятежной поездкой по большому городу, изобилующему часовыми башнями, ”The Run” рисовала сцены ожесточённого воздушного боя со скрежущими пропеллерами истребителями, а “The Great Gig in the Sky” сам по себе был каким-то мистическим опытом погружения в среду, на одну половину состоявшую из знакомых мне мест, а на другую являвшейся проекцией запавших в память черт сказочного мира, что покоился на страницах несчётных детских книжек.

Но особняком от всех других песен там стояла ”Us&Them”, которая быстро перекочевала в разряд моих фаворитов. Со временем она легла в основу придуманной мною своеобразной рутины, ровно как и ещё один большой плюс “Интернационаля” – наличие у него светомузыки в виде окаймляющих контуры его корпуса разноцветных лампочек. Суть этой процедуры была таковой. Каждую среду вечером, когда на дворе сгущались сумерки, я с позволения родителей относил магнитофон в свою комнату, где водружал его на импровизированное возвышение и выключал свет. После этого я, задействовав режим той самой светомузыки, нажимал на кнопку ”Play”, запускавшую заранее отмотанную на нужное место плёнку, и отходил к стене, заворожено вглядываясь в начинающие свой бег мерцающие огоньки. В этот момент в моём сознании происходил некий сдвиг, и озаряющий темноту двухкассетник преображался в распахнутые двери святилища, из которого доносились согревающие душу органные переливы. Вскоре к ним присоединялся ласковый, точно мягкое поглаживание по голове рукой любящей матери, клавишный перебор, чуть погодя скрашенный выдувающим ароматные букеты мелодий саксофоном, а расходящийся пространным эхом голос Дэвида Гилмора подводил встречу с Прекрасным к её кульминации.

В эти моменты самозабвенного растворения в проникнутом благоговейными волновыми колебаниями воздухе я настраивал себя на приближающиеся выходные. Среда была избрана мною самым оптимальным днём для проведения этого чудаковатого ритуала не случайно. Она была своего рода поворотным пунктом, той гранью, что отделяла радующую глаз оптимиста жидкость, заполнившую собой половину стакана, от созерцаемой над нею пессимистом пустоты. Барахтаясь в омуте умиротворяющих звуков, я внушал себе, что надо ещё протерпеть ряд скучных предметов, которыми был забит завтрашний день, и тогда уж можно будет вдоволь оторваться на идущей последней парой физкультуре. Пятница как учебный день вообще не бралась в расчёт, так как включала в себе меньше в сравнении с другими буднями уроков, львиную долю которых нельзя было назвать напряжными – пение, чтение и почти всегда проходящее в попустительской атмосфере фантазий на свободную тему рисование. Под впитываемые моим неискушённым ухом гармонии арт-рока я представлял себе, каким будет долгожданный момент расслабления, когда завтра под конец занятий мы соберёмся в просторном, увешанном олимпийскими полотнами и вымпелами зале.

Занятие всегда неизменно начиналось с разминки – выстроившись в колонну, мы бегали вокруг зала под монотонное поскрипывание прорезиненных подошв своих кед. Согласно установленной традиции, первую половину колонны составляли девчата, во главе которой с гордо приподнятым подбородком неслась атлетическая гордость нашего класса – русоволосая краса с мальчишеским именем Саша. Её грациозность лани навсегда отпечаталась в моей подкорке в паре с её раскрашенными в чёрные и белые квадраты тапочками. Со временем её бегущий образ трансформировался в моём падком на идеализацию уме в символ прорыва в безропотную пору выходных и каникул. В том блаженном трансе, в который я впадал, пребывая в преобразованной моим неспокойным умом в обитель просветления комнате, мне виделось, что она парит над дощатым полом зала, едва касаясь его ногами, прокладывая нам, следующим за ней трусцою школярам, путь к временному освобождению от учебного ига. Я верил в то, что большинство из нас догадывалось о её негласной роли проводницы в райские сферы заслуженного досуга, и за это по-своему её любило. Однако, себя я считал тем, кто обладал эксклюзивным правом претендовать на истинные чувства, поскольку нас связывало не только еженедельное бегство из школьной неволи.

Первые намёки на симпатию обнаружили себя ещё в самом начале нашего образовательного пути, когда я, ещё не поднаторевшее в простейших бытовых делах дитё, никак не мог завязать трясущимися от волнения руками шнурки на своих кедах. Однажды заметив мои бесплодные потуги, чуткий физрук попросил свою воспитанницу мне подсобить. Вот тогда-то и произошла привязка.

Детей не проведёшь и не подкупишь фальшью чувств и мотивов – их сердца, лишённые взрослой огрубелости, просвечивают всё как рентген. И когда её тонкие пальчики искусно завязывали бантики на моих спортивных тапочках, я ощутил исходящее от неё искреннее желание мне помочь. Нет, она не просто исполняла поручение учителя – она по своей природе была всегда исполнена заботой. Под конец основной школы наш физрук, не желая чтобы такой атлетический потенциал пропадал зря, настоял на её переводе в специализированное спортучилище. Так моё ранимое пылающее пламенем октября сердце было безнадёжно разбито, а класс остался без своей путевой звезды, навсегда обречённый увязнуть в кромешной тьме формул, аксиом и законов. Но это уже совсем другой рассказ. Прошу меня великодушно простить за столь размашистое лирическое отступление от основного повествования.

После сессий с музыкой “флойдов” со мною стали происходить странные метаморфозы. При взгляде на картину или фото, изображающих какой-нибудь пейзаж, моё воображение всегда старалось вырваться за рамки запечатлённого там, достроить его, дополнить какими-нибудь новыми деталями, сообщаемыми мне откуда-то свыше, приписать ему свою историю и героев – и вот уже по прошествии небольшого времени пейзаж преображался в целый мир, который казался мне давным-давно знакомым, словно я сам некогда был его обитателем. Что-то похожее происходило и в моменты посещения мной хорошо знакомых мест. Каждый раз, в зависимости от моего настроения и погодных особенностей, я усматривал в них осколки разных эпох и реалий. Взять, к примеру, начало самой длинной улицы моего города, где трамвайные пути делают крутой заворот и тянутся мимо череды пустующих зданий времён НЭПа, выводящей к виадуку. Зимой, когда этот отрезок улицы запорошен снегом и по нему резво гуляют несущиеся со стороны реки ветра, особенно по вечерам, когда свет фонарных столбов тускло разбавляет собой сумерки, мне начинает казаться, что я попал во времена какой-то революционной смуты. Сейчас из-за угла должен показаться отряд вооружённых солдат с винтовками, увенчанными длинными штыками, бредущих сквозь ночь в поисках ненавистной контры, которую они тут же будут придавать умерщвлению, ведомые железной волей и холодной решимостью, такой же холодной, как и скрипящий под их сапогами снег. Но в погожий летний день это место начинает выглядеть совершенно иначе. Оно превращается в волшебный выстланный зеленью коридор, уводящий сквозь толщу остановившегося времени к точке абсолютной отрешённости и блаженства. В эти моменты меня так и подмывает забраться в первый отходящий от расположенной на углу остановки трамвай и ехать на нём до конечки, ни о чём не думая, а лишь разглядывая проплывающие за окнами области потаённой безмятежности.

Я помню твою реакцию, когда однажды решил поделиться с тобой данным откровением. Ты тогда просто покрутила пальцем у виска и меня это даже чем-то позабавило – я не против иногда выглядеть в твоих глазах юродивым, сохраняя за собой способность видеть этот мир во всех спектрах его метафизической составляющей. Как всё-таки хорошо, что в некоторых аспектах жизни мы с тобой такие разные!

Однако, я слишком отвлёкся на сторонние размышления, а между тем стрелка часов уже почти вплотную подошла к четверти восьмого. Пора продолжать свой путь. Я снова восседаю на своём верном двухколёсном друге, катясь мимо отгорожённых разнотипными заборами коттеджей и простеньких неброских домиков с ухоженными огородами. Чем дальше я продвигаюсь по этому пути, тем больше следов разрушения становится заметно на его покрытии. Вскоре оно заканчивается, уступая место грунтовке. Череда домов, тянущихся по обочинам, тоже прерывается, сменяясь одинокими пустырями. Через полкилометра эти пустыри срастаются в просторное поле, упирающееся дальней окраиной в растянувшийся непроходимой стеною лес. В некоторых местах дороги колёса пробуксовывают, застревая в вязкой массе песка. Мне приходится включить пониженную передачу и усиленно давить на педали, чтобы поскорее миновать эти проблемные участки. Ещё немного погодя вдали появляется пересекающий реку мост, чей вид наводит на ассоциации с остовом некого реликтового гигантского животного. Я сверяюсь с загруженным в навигатор маршрутом – брошенный тобою клубок нитей проходит как раз через него. Я устремляюсь к этой впечатляющей своим архитектурным исполнением конструкции. Чтобы попасть на неё, мне для начала нужно проехаться по низине, раскинувшейся прямо под его грузным каркасом и обогнуть небольшой клочок земли, на котором мне бросается в глаза одиноко скучающая там мобильная трансформаторная будка, установленная, судя по всему, для проведения каких-то временных работ. Она похожа на неприкаянное чудище, заплутавшего на просторах старой сказки. Я выкатываюсь на шоссе и выезжаю на мост, разделённый на две части, через одну из которых проходит железная дорога, а другая используется для движения автотранспорта. Мимо меня с угрожающим рокотом движка проносится многотонная фура, заставляя поверхность под моими колёсами ощутимо вибрировать. Вид, открывающийся с моста на реку и оба её берега, фантастичен. Он дарует ни с чем не сравнимое ощущение парения над нежащейся в объятиях лета обители красоты. Перила на ограждении моста увешаны замочками, привезёнными сюда множественными свадебными кортежами. Любопытно было б узнать, сколько из некогда заключённых здесь союзов по-прежнему остаются такими же цельными и крепкими как оставленные во славу им символы?

Оставив мост позади, я оказываюсь на другом берегу, продолжая колесить по краю недавно заасфальтированной дороги. Но всё приятное имеет свойство быть непродолжительным, поэтому довольно скоро мне приходится свернуть на уходящую вправо грунтовку. Устилающие её россыпи щебня снова начинают замедлять моё продвижение. Ещё через километр-другой она становится похожа на американские горки. Скатываться с крутых склонов на полной скорости становится рисковым из-за общей рыхлости покрытия, поэтому недостаточный для покорения следующего за ним подъёма разгон приходится компенсировать тем, что я давлю на педали с двойной-тройной силой, не забывая при этом оперативно переключаться. На одной из таких горок я сдаюсь и, оказавшись бессильным перед очередной высотой, слезаю с лясика, чтобы вытянуть его наверх руками. Да уж, похоже, что я безнадёжно старею. Ещё какой пяток лет назад преодоление подобного рельефа было бы для меня плёвым делом, хотя здесь меня утешает то обстоятельство, что я навьючен своей экипировкой по самое нехочу. Эх, умеешь же ты порою устраивать моему отвыкшему от приличных нагрузок организму хорошую встряску! Но вот моим потугам приходит конец – я скатываюсь по узкоколейной дорожке, петляющей между деревьями и кустами, переводя дыхание и кайфуя от того как приятный прохладный ветерок щекочет моё лицо. Резко изгибаясь, дорожка снова переходит в грунтовку, которая теперь тянется вдоль берега реки, радуя глаз живописными элементами местной панорамы. Вот она, моя честно выстраданная награда за несколько минут потуг и усилий. Здесь земля не настолько вязка, поэтому перемещаться по ней не требует больших энергетических затрат. Ощущения парения понемногу возвращается ко мне, я снова становлюсь вольной птицей, летящей на крыльях неиссякаемого праздника души, исполненным страсти Икаром, набирающим критическую высоту, которая доступна только самым дерзким и смелым мечтам.

Из-за поворота на меня наплывает белокаменная глыба старинного дома с выложенной покрывшимся от времени и влаги мхом серым шифером пологой крышей с кирпичной трубой. Аккурат между домом и дорогой раскинул свои широкие ветви величавый дуб, в тени которого я замечаю одинокую фигуру прохлаждающейся там старушенции в розовой кофте. На углу этого архитектурного памятника былых времён приделана табличка со словами ”Senču māja” (Дом Предков). Разве можно было придумать какое-то другое название, которое бы более точным образом отражало суть этого чудом сохранившегося островка прошлого? Энергетика, исходящая от данного места, отсылает к виданным в каких-то музеях потёртым чёрно-белым фотографиям с запечатлёнными на них галантного вида людьми в строгих уборах. Мне также представляется образ выпеченного умельцем-гончаром кувшина с плескающимся на его дне бодрящим нефильтрованым квасом. Единственное, что выдаёт в этом осколке старины принадлежность к нашему времени, это пластиковые окна, установленные на замену своим стеклянным предшественникам. Мне необходимо заснять этот архаичный уголок. Для этого я достаю свою зеркалку и делаю несколько щелчков. Следящая за моими манипуляциями хозяйка с гордостью сообщает мне, что этому дому уже без малого два столетия, в то время как моя активная фантазия уже вовсю рисует картины из его возможного прошлого.

Я вижу облачённого в перетянутую портупеей полёвку молодчика, прильнувшего к дубовому стволу и с замершим в груди сердцем. Он прижимет к себе одетую в ситцевое платье девицу со жгучим взглядом и трепыхающимися на ветру чёрными как смоль локонами. Где-то там вдалеке, где раскинулась линия фронта, неистово полыхает пламя войны, грохочут взрывы и стелется гарь по выжженной и испещрённой воронками от снарядов земле. Скоро он должен будет прибыть туда, и поэтому для него так тяжек и томителен момент их расставания. Оно происходит без слов, без бурных эмоциональных возлияний. Они целиком погружены в святую безмолвность этих последних бесценных секунд и сейчас для них не существует ничего, кроме этого заветного клочка земли, из поколения в поколение возделываемого их трудолюбивыми предками. Но вот исчезает и он, и всё сущее обращается затяжным поцелуем, обжигающим губы своей искренностью и страстью, увлажнённый струящимися из милых очей слезами. Поцелуй, похожий на задаток перед их долгим и счастливым союзом, который станет возможным, если он отыщет в себе достаточно сил и воли, чтобы выстоять перед уготованным ему адом. Она дождётся его, а он обязательно вернётся к ней, но уже не вчерашним беспечным озорником, а взрослым, закалённым в боях мужчиной с властным взглядом готового на передел окружающего его мира хозяина. Но сейчас, сейчас ему нужно заставить себя вырваться из её нежных объятий и нагнать уходящую вдаль по просёлочной дороге роту солдат, ибо долг, это самое гадкое и неестественное из всех человеческих чувств, обязывает его быть там. А этот поцелуй останется навеки с ним, и на него никак не сможет повлиять вероятность его возвращения. Он стал навсегда частью его – со щитом или на щите.

Глядя на эту наверняка испытавшую многое на своём долгом веку особу, в моей голове проскакивает шальная мысль – а не есть ли она та самая девушка, которая до сих пор ждёт своего благоверного, всматриваясь вдаль и не оставляя надежды, что однажды он всё-таки объявится здесь?

Я двигаюсь дальше. Дорога немного уходит в сторону от реки. По обеим сторонам от меня периодически проносятся небольшие хутора и частные хозяйства, чьи обитатели сонно выглядывают из зарослей выращиваемых ими садовых культур.

За очередным поворотом к моей неописуемой радости гравийка опять сменяется гладким асфальтом. Я оказываюсь в населённом пункте, чей архитектурный ансамбль главным образом составляют одноэтажные угодья, расположенные в центре опрятных декоративных двориков. Через десять минут лёгкой расслабленной езды я замечаю впереди местное сельпо, в котором я сразу же решаю затариться.

- Вот бы сейчас испить кваску, - мои недавние ассоциации перерастают в навязчивое желание. Рассчитавшись с приветливой продавщицей, я вхожу наружу, где тут же пригубливаю этот живительный напиток, который приятно холодит моё разгорячённое поездкой нутро. При этом я откровенно изумляюсь тому, как такие, казалось бы, незначительные мелочи вроде этой могут служить проводниками к полноте счастья.

В продолжение своего пути я выезжаю к развилке. Маршрут предписывает мне следовать по дороге, которая снова должна вернуть меня к реке с её дивными видами. Я повинуюсь этому предписанию, проезжая через сад изысканных редких деревьев, неродных для этих мест. Если верить тому, что начертано на информационном щите, спрятавшемуся среди обступающих его стволов, семена этих чуждых культур были некогда привезены и посеяны здесь одним здешним бароном-меценатом. Стройные американские кедры и кипарисы провожают случайного путника своим древесным скрипом. Сразу за садом территория городка заканчивается, а вместе с ней и удовольствие, получаемое от езды по твёрдому и лишённому неровностей покрытию. Правильно, ”всего хорошего должно быть понемножку” – мне до сих пор кажется симпатичным этот фундаментальный принцип твоей непростой и богатой на события жизни.

Мой ход существенно замедляется из-за проступающих на дороге бугристостей, из-за которых, несмотря на амортизированные вилки моего велосипеда, на меня нападает трясучка.

- Да, здесь бы не помешало пройтись грейдером, - думается мне. Интересно, сколько поколений тракторов и тяжёлой техники прошло здесь, чтобы довести эту дорогу до такого состояния?

Однако, мне не приходится особо долго грузится этими изводящими мыслями, ибо всё моё существо становится целиком прикованным к открывающемуся слева от меня виду. Там, насколько только хватает моего взора, раскинулось медно-золотистое море, чей дальний берег оскалился густой стеною лесного массива. Миллионы ржаных колосьев мерно покачиваются под голубой бездной небесного свода. Больше всего я сейчас мечтаю оставить своего верного коня на обочине, скинув натирающие макушку и плечи шлем с рюкзаком в придорожную пыль, и завалиться на это манящее своей ложной шелковистостью поле. Превратится в лёгкого как пушинку насекомого, заплутавшего в этой безбрежной чаще. Возможно, подобные виды некогда послужили вдохновением для одной из культовых фигур 60-х Сэлинджера, сподвигнув его к созданию своего бессмертного опуса. Только вот здесь не наблюдается никакой пропасти, а, следовательно, и необходимость в ловце отпадает сама собой. Вместо него можно стать бегущим во ржи, обезумевшим от невыносимой лёгкости бытия и позабывшим все известные ему языки и наречия, ибо для диалога с Творцом важен лишь блаженный дух поэта, вечно юного и опьянённого его дарами, которыми тот осыпает его каждый день. Но мой внутренний поэт, увы, уже давно измельчал, вследствие чего я необратимо усох до прозаика-реалиста, давно не появлявшегося в гостях у Сказки и променявшего райский нектар фантазий на терпкий жмых из демонических реалий повседневности.

На другом берегу вдали выступают подобно пикам заострённые башенки какого-то сооружения. Я узнаю в нём ликсненский собор. До этого мне приходилось лицезреть только его фасад, когда я каждый раз проезжал по рижскому шоссе. Я осторожно спускаюсь в низину к самой воде, чтобы получше рассмотреть этот вид и сделать несколько кадров на память. Отсюда он выглядит миниатюрным теремком, житницей порхающих среди густо разросшейся зелени фей. В уютной заводи прямо возле моих ног я вижу кувшинки. Я протягиваю руку к одной из них, извлекая из привычной ей среды обитания – умиротворяющая прохлада охватывает мою кисть, утомлённую переизбытком излучения, источаемого Великим Светилом. С замиранием я взираю на искрящиеся белизной волны, похожие на россыпи жемчуга, коим устлана водная гладь. Кажется, что где-то там, за обозначенным зубчатой кромкой деревьев горизонтом, эта река вытекает за пределы нашей реальности, срываясь в бездонный и лучащийся свечением бесчисленных звёзд Колодец Мироздания, где неведомые боги пишут сценарии вселенских судеб. А солнце продолжает тем временем неотступно взбираться всё выше и выше, опаляя собою всё, что не успело и не смогло укрыться в спасительной тени.

После небольшого отклонения от курса я возвращаюсь на трассу, ощущая, как меня начинает прошибать пот. Мимо проносится указатель, возвещающий о въезде в природный парк с таинственным названием ”Dvietes Paliene. Наблюдаемая мной равнинная панорама выглядит почему-то особо родной в окутавшем её июльском мареве. Создаётся впечатление, что время здесь приостановило свой ход, что каждый имеющийся здесь кустик, деревце и дорога существуют в какой-то удивительной изоляции от остального большого мира, не подчиняясь его законам. Это укромный Эдем, затерянный в сельской глубинке райский уголок, не знающий ни кризисов, ни напастей, ни жалоб. Место могучего единения подземного, наземного и эфирного миров в их первозданном шарме, ещё не потревоженном деятельными хозяевами природы. И я один-одинёшенек посреди этого заповедного края. Однако, поселившаяся во мне иллюзия безлюдности оказывается недолгой, рассеиваясь от вида спускающейся с пригорка бодрой походкой мадам средних лет, вооружённой палками для скандинавской ходьбы. Ещё через пяток минут человеческое присутствие дополняется устроившейся на пикник компанией молодых людей, разбивших свой временный лагерь возле запаркованных на гостеприимного вида поляне минивэнов.

Навигатор снова уводит меня от реки, подводя к хитросплетению пыльных дорог. Одна из них ведёт к бревенчатому мостику, перекинутому через маленькую, звучно журчащую речушку. Где-то высоко надо мной раздаётся пронзительный крик. Задрав голову, я вижу парящего надо мной широко раскинувшего крылья пернатого хищника, чью породу я затрудняюсь определить. Его грация бесподобна. Та непринуждённая лёгкость и плавность, с которыми он рассекает воздух, внушают чувство трепетного восхищения совершенством живых механизмов, что выковываются в кузнице её Величества Натуры. Немного покружив и порадовав глаз своим рябым окрасом, большая птица скрывается из виду за верхушками деревьев. Я снова остаюсь наедине с дорогой и самим собой, продолжая размеренно крутить педали и думать об отвлечённых вещах.

В моей разгорячённой от нагретого солнцем шлема голове начинают всплывать детали моей биографии, которые уводят меня всё дальше в прошлое, заставляя воссоздавать картину своего жизненного пути. Я снова возвращаюсь в дикие, бесшабашные и вдохновлённые непроходящим накалом страстей времена старших классов. Для многих – это распутье, нелёгкий период самоопределения, сопряжённого с утверждением своей роли, поиском отдушин и компаний по интересам, а также решением не дающих покоя проблем полового созревания. Распитие портвейна среди окружающих прудку зелёных насаждений перед походом на дискотеки в местное ДК, шумные тусовки у кого-то на хате в моменты отсутствия родителей, поцелуи взасос на задних сидениях автобуса во время школьных экскурсий – я благодарен судьбе за то, что она щедро одарила этими непременными атрибутами юношеского сумасбродства.

В свои неполные шестнадцать лет я сдружился с пацанами из старшего на год класса – они сколотили свою группу, избрав её солисткой девочку с внешностью типичного ”синего чулка”. Все как один – самоучки, вооружённые либо самопалами, либо доставшимися им в наследство семейными реликвиями в виде гитар дремучей советской эпохи – впечатляющими своей грубой монолитностью ”Уралами” и “Орфеями”. Все – интеллектуалы-романтики. Мы вдохновлялись корифеями русского рока, того старого доброго рока времён первой волны, который гремел в котельных и подвалах в годы застоя и падёжа в высших чинах правящей номенклатуры. Мы часами вникали в исполненные потайным смыслом тексты БГ и угорали под запилы ”Алисы” и ”Нау”. ”Всё это рок-н-ролл!” – дерзко кричали с утра до вечера наши украшенные кустарными китайскими брэндами магнитофоны. Мы лезли из кожи вон, чтобы хоть самую малость походить на этих так не похожих на серые людские массы ребят. Неформалы – вот кем мы слыли в народе. Мы гордились своей принадлежностью к этой категории посвящённых, имеющих свой особый взгляд на мир. Так мною был лишён вопрос личностной самоидентификации.

Пропуск в этот доморощенный коллектив был получен мной благодаря моим задаткам ритмача, которые успели разглядеть ещё в славные времена пионеротрядов, доверив мне редкую и престижную должность строевого барабанщика. Позже по желанию родителей меня направили в Дом Творчества, где я продолжил оттачивать свои навыки ударника, периодически концертируя с ансамблем такой же ещё не наловчившейся должному владению своими инструментами милюзги. Но из-за недостатка внутренней мотивации я постепенно забросил это занятие, также как и свои игры за футбольную сборную из младших классов.

Тогда их группе ещё с непридуманным названием как раз не хватало ударника. Через сведущих людей они вышли на меня, предложив заполнить это вакантное место. От голубой мечты превратится в избалованного публичным вниманием и девичьим обожанием рок-идола меня отделяла лишь одна преграда – собственно отсутствие самой барабанной установки. Три месяца я добывал необходимые для её приобретения средства всеми правдами и неправдами – бережно откладывал выделяемые мне карманные деньги, не позволяя себе никаких излишеств, продавал всё, представляющее хоть какую-то коммерческую ценность (в том числе и ставший итогом моего длительного увлечения филателизмом альбом с марками), занимал в долг, подхалтуривал кем только мог. Наконец, старания дали свои плоды – вынесенные контрабандой прямиком из музыкального училища барабаны чешского производителя ”Amati” стали моей собственностью. Их комплектация была скромной – бас-бочка с дышащей на ладан педалью, два тома, сольник, из железа – хэт и райт. Но даже в таком виде они были роскошью для нашей джаз-банды. Это были чудные годы, когда идея пёрли из людей как реактивная тяга, несмотря на очевидную скудность материально-технической базы. Сейчас всё стало наоборот – при относительно лёгком доступе к качественному инструментарию многие испытывают конкретный дефицит созидательного потенциала.

Начиналось всё у нас тогда красиво, совсем как в заслушанной до дыр песне ”Чижей” про школьный оркестр, репетировавший в каморке за актовым залом. Поощряющая юные дарования школьная администрация в качестве жеста доброй воли выделила нам небольшое помещение в подвале нашего храма знаний. Главным лозунгом проходившего там творческого процесса был ”в тесноте, да не в обиде”. Спасибо щуплости наших тел за то, что они давали нам возможность к беспрепятственному перемещению внутри этой конуры, с трудом вмещавшей в себя наш квинтет с его массивным ламповым аппаратом. Продержались мы там, однако, недолго – одним тёплым весенним днём, когда мы вместо привычного ковыряния в струнах любовались проникающими через подвальные окна лучиками Солнца, к нам заглянула завхоз, любезным тоном попросившая освободить помещение до конца недели. Данная нескромная просьба объяснялась необходимостью размещения в нём редакции новоиспечённой школьной газеты. Вот так пресса потеснила музыку, оставив нашу команду в подвешенном состоянии.

Столкнувшись с нежелательной перспективой застоя, нам пришлось в срочном порядке подыскивать себе новую репточку. И тогда на помощь пришёл басист Юра. Хорошо знакомый со средою городского бомонда он вывел нас на человека по имени Аркадий, также известного под прозвищем Аризона, который обитал в частном доме в районе Новостройки. Столь необычное прозвище он получил благодаря изображённой в мельчайших деталях панораме Большого Каньона, которой он собственноручно расписал двери, ведущие на его участок. По призванию Аризона был свободным художником, в профессиональном же плане он был занят на локомотиворемонтном заводе, где его обязанностью было раскрашивать корпуса поездов. Он был представителем исчезающего вида альтруистов, согласившимся приютить молодых лабухов за просто так.

Ему было немногим за двадцать семь и для нас, ещё не видавших жизни школяров, он стал своего рода Учителем. Лично для меня знакомство с ним стало знаковым и во многом определило значительную часть моих жизненных ориентиров. Он обладал худощавой телесной конституцией, был высокого роста и носил причёску в стиле ”мэллет”. Чем-то он походил на Бутусова в его лучшую пору. Сквозящая в его повадках и взгляде брутальная мужественность каким-то сверхъестественным образом уживалась со скрытой внутри утончённой натурой. Его жилище было чем-то средним между логовом аскета и антикварной лавкой – перекочевавшая из времён первых пятилеток мебель, застеленный клеёнчатой скатертью массивный круглый стол, давно отжившие свой век табуретки, а вместо кровати – широкий матрац.

Он разместил нас в самой большой из трёх комнат его дома, которую называл гостиной, оказавшейся намного просторней нашего бывшего пристанища. В другой комнате находилась ”творильня”, заставленная мольбертами и картинами его авторства. Часть из них он писал для себя, часть – под заказ, пробуя себя во всех форматах – портреты, пейзажи, какая-то кружащая голову пёстрыми переплетениями изображаемых объектов абстракция. Третья называлась ”комнатой познания”, совмещавшая в себе спальню и хранилище его главных богатств – огромной секции, набитой редкими книгами с мало знакомыми непосвящённым названиями и комод, в котором покоились стопки пластинок с редкой музыкой. Там также имелся телевизор ”Рекорд” с подсоединённым к нему видаком и прилагающейся к нему видеотекой, представленной зарубежным арт-хаусом и классикой интеллектуального кино. Именно в этом святилище просвещения были отшлифованы грани моей личности. Вход в прихожую встречал гостей помещённой над ним табличкой с выдолбленной на ней в готическом стиле римской пословицей “In Vinum Veritas”, извещавшей ещё об одном хобби этого одарённого индивида – производстве домашнего вина, которое изготавливалось по особому рецепту. Иногда, по особым случаям, он позволял нам опрокинуть стаканчик-другой его бормотухи, что всегда сопровождалось нашими лестными отзывами. Сам он помимо вина никакого другого алкоголя не признавал – его организм не был способен должным образом усваивать более крепкие напитки, а пиво ему было просто противно. Часть произведённого им вина также как и картины предназначалась для стороннего сбыта – на данный продукт у него имелась своя постоянная база клиентов, хотя сам акт купли-продажи всегда происходил вне его жилища, которое он не желал превращать в точку. Так что, будучи обеспеченным работой и неплохими заработками на стороне, Аркадий никогда не испытывал стеснённости в средствах и по меркам лихих 90-х слыл довольно зажиточным господином.

Со временем Аризона стал чем-то вроде художественного руководителя обосновавшейся в стенах его дома группы. Как-то раз, внимательно вслушиваясь в наши написанные рукой дилетанта партии, он скромно попросил у гитариста его самопал, и, воспроизведя на нём недавно сыгранные ходы, разбавил их собственными вариациями, убрав парочку незвучных переходов и вставив несколько аккордов, отлично вписавшихся в структуру композиции. Мы выпали в осадок – переделанная им вещь зазвучало в несколько раз круче. Мы тотчас же закрепили внесённые им изменения, сделав из неё настоящий хит. Все остались очень довольны. А потом, когда наша дружная компания обмывала на кухне рождение нового шедевра вином, он притащил изящно расписанную акустику, оказавшейся работой цыганского мастера, и слабал на ней нетленку “дорзов” “Riders on the Storm”. В его исполнении она приобрела дополнительный, почти апокалиптический трагизм – настолько отрешённо и безысходно звучал его голос. Я до сих пор помню то завистливое выражение на лице нашей певички, когда мы внимали ему.

От музыки он постепенно перешёл к лирике, взяв шефство над написанием песенных текстов. До этого прерогатива на стихоплётство принадлежала вокалистке, которая по её нескромным заверениям ”смыслила в поэзии больше нас всех вместе взятых” (как-то раз она похвасталась тем, что одну новогоднюю ночь провела за чтением сборника стихов Блока, предпочтя это благородное занятие бурному гулянию). Но, несмотря на подобные жертвы, её текстам катастрофически не хватало глубины, и вся освещаемая ею тематика сводилась к обыденной драме незрелых юношеских чувств. Даже при наличии еле ощутимого художественного веса её тексты просто убивали своим примитивизмом.

Поэтический опыт Аризоны внёс так недостающие нашим творческим усилиям метафоричность и философский подтекст. Зачастую написанные им строки били наповал своим замшелым нигилизмом и неприкрытой социопатией. Но, как правило, посреди изображённого им океана пессимизма и мизантропии вдруг появлялся крохотный островок надежды, в кромешной тьме мракобесия вспыхивала искра истины, дарующая погруженным в него невеждам шанс выбраться к просветлению:

”Может, мы ещё, может мы уже
Может быть сумеем, может доползём,
Но мы видим страх, что таится в проливных дождях,
Мы бежим от мнений, лижущих нам ступни медленным огнём”

Его лирическими героями, как правило, были изгои, крамольники, взбунтовавшиеся юродивые артисты, находящиеся в постоянном конфликте со жлобской толпой. В борьбе за сохранение своего права к сочинительству, вокалистка периодически отказывалась петь эту ”гнусную чернуху”, оправдываясь своим рвением создавать прекрасное. Но под общим нажимом ей неохотно приходилось озвучивать начертанные на бумаге крики мятежной души Аркадия.

Он также помог нам определиться с названием для коллектива. Предложенные им ”Дети Заратустры” были единогласно одобрены, положив конец нескончаемым поискам вариантов. Оно в должной мере отражало суровую ницшеанскую начинку наших песен. Несмотря на имевшиеся в нашей среде некоторые разногласия, репетиции проходили слаженно, новые опусы рождались быстро, да и вообще в ”каньоне”, как мы между собой называли нашу точку, скучать не приходилось, поскольку время от времени туда заглядывали аркашины коллеги по художественному цеху и ещё целая плеяда знакомых с ним неординарных личностей, с которыми всегда можно было интересно пообщаться.

А вот с лайвами была напряжёнка. Тогда в городе практически не было площадок, куда можно было податься таким незасвеченным ребятам как мы. Как следует всё рассудив, мы взяли курс на место, где была рождена наша формация – родную школу. Мы дебютировали на вечере встречи выпускников, представив публике сэт из четырёх своих вещей и перепевки хита ”Наутилуса” ”Тихие Игры”. Несмотря на весьма высокий градус волнения, нам удалось отыграть всю программу без ощутимых лаж. Но исполненный материал вызвал неоднозначную реакцию у школьного начальства. Встречая нас у входа в гримёрную, директриса долго допытывалась ”почему мы играем такую мрачную музыку”. Взяв с нас обещание впредь развлекать народ только жизнеутверждающими произведениями (которые никто и не думал исполнять), она погрозилась, что впредь перед каждым нашим выходом на сцену будет устраивать личное прослушивание, дабы мы снова не нашкодили. Вариант школьных концертов отпал сам собой, так как никто не желал чувствовать себя сдавленным тисками дурацкой цензуры.

Пару месяцев спустя после ”боевого крещения” Аризона, используя свои связи, продвинул нас на подпольный рок-фест, которые тогда устраивались в арендуемых на деньги мутных энтузиастов помещениях бывших складов. Формат данного мероприятия оказался для нас слишком жёстким – режущий уши перегружёнными динамиками сырой панк-рок и тяжеляк, а также толпы агрессивных накачанных пивом маргиналов в коже, чьи повадки не сильно отличались от рядовой гопоты. Кэри – таким американизмом, производным от имени Карина, гордо величала себя наша фронтвумэн – плевалась и клялась, что ноги её больше не будет в этом проклятом свинарнике.

Затем был май 96-го. Нашей группе исполнялся год, хотя для большей точности следует отметить, что эта дата была применима к периоду, который мы провели в ”каньоне”. По такому знаменательному случаю хозяин закатил у себя грандиозное хаус-пати, пригласив туда кроме нас по меньшей мере пару десятков своих приятелей. В тот день погода выдалась особенно хорошей, и у всех складывалось стойкое ощущение наступившего лета. Во дворе был выставлен мангал, на котором томились шампуры с нанизанным на них ароматным шашлыком, вино лилось рекой, а воздух то и дело пропитывался выхлопами канабиатов. Богема оттягивалась по полной. С нас, как с виновников торжества, спрашивалось безукоризненное исполнение своих песен. К тому времени их уже насчитывалось семь. Специально для этого он пригласил профессионального звуковика с пультом, через который намеревался увековечить наш лайв в виде магнитозаписи. Мы отлично понимали, что не имеем ни малейшего права на фальшу. Отбомбив все композиции на одном дыхании перед затихшими гостями и сорвав одобрительные выкрики и овации, мы покинули импровизированную сцену, которую тут же занял Аркадий, взяв в руки гитару и сыграв несколько кусков своего авторства, поразивших всех своей душещипательной лирикой. А затем гости один за другим стали хватать инструмент, чтобы сбацать на нём всем хорошо знакомые хиты Цоя, Шевчука, Науменко и прочих бессмертных мэтров, но это уже осталось вне записи. Тем же вечером я потерял невинность с привлекательной дизайнершей из числа гостей по имени Лиза, чей заинтересованный взгляд я поймал ещё во время нашего шоу. После длительной оживлённой беседы мы, разгорячённые вином, заперлись в ”творильне”, где в свои неполные семнадцать лет мною был сорван ещё один плод с запретного древа познания.

Неделю спустя Аризона презентовал нам эскиз обложки отгремевшего у него квартирника. На нём были изображены мы в каком-то карикатурно-мультяшном виде, полные пафоса, с застывшими гримасами эстетического оргазма, играющие на сцене перед рукоплещущей нам публикой. Вверху было выведено украшенное каллиграфическими вензелями лого группы, чуть пониже – название концертника ”Кем мы никогда не станем”, а ещё ниже мелким шрифтом ”Live in Grand Canyon”. Тогда никто из нас не обратил внимания на притаившуюся в названии колкую иронию – мы свято верили, что ”детки” ещё как следует утрут нос общественности, предварительно отвесив звонкую оплеуху её пошлому вкусу. Итогом того памятного вечера стали пять аудиокассет (каждый из участников получил по одному экземпляру) с аккуратно распечатанным на цветном принтере вкладышем (наш покровитель не жалел на нас средств), одну сторону которого составляла презентованная нам раннее обложка, а другая представляла собой перечень песен в оригинальном оформлении. Это был успех.

Ещё через неполный месяц для моих ребят настал выпускной вечер. Мы твёрдо решили взять реванш за недавнюю попытку сделать из нас идеологическую марионетку. Выждав, когда время перевалило за полночь и последние проводившие в большую жизнь своих теперь уже бывших учеников педагоги разбрелись по домам, мы вытащили припрятанный в загашнике на школьном дворе аппарат с инструментарием, живо всё подключили и под неистовые вопли разогретых алкоголем нарядных парней и девиц учинили лютейший расколбас. Мы пёрли как танки, сметая на своём пути все условности, изрыгая в обезумевший зал мегатонны забойного драйва. Исчерпав свой репертуар, мы принялись за хулиганские песенки почитаемых нами грандов, среди которых была и ”Школа Жизни” Ноля и ”Твой папа - фашист” Телевизора. Кэри отказалась от их исполнения, поставив нас в известность о своём решении ещё на репетициях. Возможно, это было и к лучшему, ибо её неуёмно растущий гонор успел нам всем порядком поднадоесть. Пение каверов было доверено гитаристу Диме. К слову о Кэри – на закате своей ученической поры ей всё-таки удалось прийти к прекрасному. Если верить слухам, то к началу выпускных экзаменов она умудрилась залететь от какого-то полукриминального типа кавказской наружности, и, скинув с себя тяжкое бремя знаний, она укатила с ним в одну из тех далёких горных республик, что так рьяно боролись за свою автономность.

Финальным аккордом того триумфа свободы стало ”Прощальное Письмо” Наутилуса. И пускай к тому моменту гитары уже слабо слушались рук своих захмелевших игроков, пускай Дима откровенно фальшивил, изредка попадая голосом в нужную ноту, сама атмосфера творившегося вокруг нас действа была неподражаема. Рядом с нами в экстатическом танце извивались вскарабкавшиеся на сцену подруги, создавая ощущение уютного вертепа, а прямо под ней, сцепившись в страстных объятиях, кружили пары. Одного раза публике показалось недостаточным. Они заставили нас сыграть её на бис, а затем ещё раз, и ещё. И с каждым новым исполнением я всё сильнее ощущал неизбежность аркашиного предсказания. За словами песни вдруг обнаружился зловещий скрытый смысл. Америка, которой мы слали своё трогательное ”гудбай”, не была находящейся на другом конце мира страной грёз. Она сама по себе являла образ светлой мечты, которая под неумолимым натиском обстоятельств таяла у нас на глазах. Это был только что открытый нами край чудес, и теперь мы готовились покинуть его навсегда, выкинув напоследок белый флаг капитуляции перед взявшей нас в оборот повседневностью. Будучи не в силах справиться с этим чудовищным откровением, я попытался залить его спиртным. Но даже напившись вдрабадан, я продолжал терзаться им. Мне очень не хотелось портить праздник своим угрюмым видом, а посему я незаметно сбежал из стен школы, примостившись на скамейке в парке. Там меня вырвало. Мой организм спазматически избавлялся от ненужного балласта, в перерывах давая мне возможность пустить скупую слезу. Я завидовал ребятам, навсегда покидавшим это заведение, и чувствовал себя брошенным посреди поля боя. Утром меня разбудил собиравшийся дождь.