Какое-то время спустя гитарист Дима и клавишник Андрис укатили в столицу поступать в тамошние вузы. Лишившись голоса, нам пришлось искать замену выбывшей из наших рядов спесивой певицы. Кандидатом номер один стал Аризона, однако он наотрез отказался от данного предложения, объяснив свой выбор тем, что всегда привык держаться особняком, не ввязываясь ни в какие объединения. Кстати, его стиль одинокого волка распространялся и на его отношения с женщинами. Мне часто приходилось видеть его в обществе разных экзальтированных особ, но ни одна из них не задерживалась с ним надолго. Тем не менее, он продолжал всячески способствовать нашему прогрессу.

Как раз тогда, в это неопределённое лето, мой вожделенный взгляд упал на секцию с книгами. Целый сонм ничего не говорящих мне заглавий и незнакомых имён авторов смотрел на меня с корешков книг. Я выбрал приглянувшуюся мне – ей оказалась ”Критика Чистого Разума” Канта. Открыв её наугад где-то на середине и прочитав первый попавшийся на глаза абзац, мой мозг чуть не взорвался от непостижимости составляющих его словесных конструкций. Речь шла о какой-то взаимосвязи нашего естественного опыта с концепциями его объектов. Заставший меня за этим занятием Аркадий изъял у меня это мудрёное чтиво, сказав, что мне стоит начать моё знакомство с его библиотекой с чего-то более простого и понятного. И, порывшись в глубине полок, всучил мне книгу Братьев Стругацких ”Хищные Вещи Века”. Я осилил её за одну ночь, испытав нереальный восторг. Я поражался тому, как этим двум столпам советской фантастики удалось в таком коротеньком романе сказать так многое, предвосхитив некоторые характерные для сегодняшнего дня явления. Вполне логично, что мне нестерпимо захотелось продолжить свой экскурс в их труды. ”Улитка на Склоне”, ”Пикник на Обочине”, ”Стажёры” – Аризона дозировано потчевал меня этой духовной пищей, разжигая всё больший аппетит. К началу учебного года я уже неплохо освоился в Мирах Полудня и знал, кто такие Странники и людены. Требуемый к прочтению список книг, входящих в обязательную программу по литературе для 12-го класса, был мною начисто проигнорирован.

С идейного сай-фая я перепрыгнул на творения западной контркультуры – Сэлинджер, Кен Кизи и великий отец современной психонавтики Тимоти Лири, который в моих глазах стал эдаким восторженным Доном Кихотом, сражающимся с беспощадно перемалывающими судьбы нации мельницами профашистского истэблишмента. У нас сложилась стойкая традиция обсуждать каждый прочитанный мною труд. В этих дискуссиях Аркадий занимал позицию беспристрастного экзаменатора, которому я отчитывался о том, как понял главные идеи усвоенного мной материала, что меня в нём впечатлило и какие выводы я сделал лично для себя. Иногда наша полемика проходила в паузах во время репетиций или же после них – Дима и Андрис раз в две недели приезжали погостить на выходные в родной город, и мы продолжали уверенно двигать своё детище вперёд, оставив вокальные обязанности гитаристу.

Где-то к началу зимы, решив, что я уже дорос до серьёзной прозы, Аризона подсадил меня на Пелевина. С каждым новым романом (меня знакомили с ними, соблюдая хронологию их издания) привычная мне картина мира претерпевала всё большие метаморфозы, в ней то и дело открывались потайные двери, ведущие к качественно новому пониманию сути происходящих вещей. Мне пришёлся по вкусу его фирменный винегрет из тонкого стёба над реалиями нашей эпохи и буддистской диалектики. Моя голова пухла от постоянно поступающей в неё новой информации, где уже не оставалось места скучным фактам и теориям, которыми меня в изобилии пичкали в школе. Надо сказать, что ввиду такой крайней увлечённости моя успеваемость стала заметно хромать. У меня уже не оставалось времени на выполнение домашних заданий – они выполнялись мною непосредственно на переменах или же я вообще на них забивал. Вскоре и перемены были принесены в жертву моей одержимости. В качестве новогоднего подарка я получил от Аркадия свежак – книгу ”Чапаев и Пустота”, произвёдшую конкретный фурор в моём сознании.

Новый учебный семестр ознаменовался приостановлением активности ”деток”. Столичные музыканты, хорошенько отгуляв свои зимние каникулы, отбыли назад. Увидел я их уже только весной, когда в наш скромный городок решил заявиться сам Б-Г, десантировавшись прямиком с усыпанного звёздами небосклона российского шоубиза вместе со своей верной свитой ”аквариумистов”. Данный концерт был эксклюзивным в нашей стране, поскольку его организатором и генеральным спонсором выступала местная фирма, решившая в честь своего юбилея сделать подарок горожанам. Именно это обстоятельство и заставило ребят сорваться со своих новых мест, чтобы вживую узреть своего давнего кумира в зените его славы. Разумеется, что мы с Юрой тоже никак не могли пропустить такое грандиозное событие. Помнится, на выходе из зала к нам, переполняемым ликованием и позитивом, привязался репортёр с телевидения с просьбой прокомментировать значение подарившей нам столько радостных эмоций музыке в нашей жизни. Дима пустился в просторные рассуждения о высоких духовных поисках, а я отделался фразой, взятой из одной из наиболее доставляющих мне песен, слегка её видоизменив: ”она для меня как банка, она для меня как косяк, и мне по жизни с ней сладко, и мне по жизни с нею ништяк”.

После мы вчетвером завалились в пивную и там, изрядно приняв на грудь, Дима стал уверять всех, что ему не безразлична судьба группы и что он готов костями лечь ради общего дела. Юра слушал его, развесив уши и поддакивая, Андрис задумчиво курил, а я прекрасно понимал, что все эти увещевания были по сути отходной молитвой перед неизбежным распадом. Интересно, кому он пытался больше соврать – себе или нам? Так или иначе, эти посиделки были последним разом, когда мы собрались вместе. Дальнейшие репетиции перешли в режим джэма. Наш ужавшийся до дуэта бэнд почти не играл своих песен, пробавляясь всевозможными перепевками. Иногда к нам присоединялся Аркадий со своей акустикой, что-то подыгрывая и подпевая.

Карикатурный сюр Пелевина сменился запутанной теософией Блаватской и насмешливо индивидуалистскими трактатами Ошо. Говоря о последнем, его влияние было наиболее сильным из всего прочитанного прежде. Если боевая деятельность Лири ограничивалась нападками на отдельные социальные механизмы, то этот эксцентричный индус покушался на святую святых, открыто провозглашая институт семьи и то, что понималось прогрессивным человечеством под любовью, фальшивкой. Его биография и книги перепахали мою душу, выкорчевав из неё глубоко укоренившиеся ростки социализации. Система образования, которую я и раньше не особо-то жаловал, теперь стала для меня врагом номер один. Она воспринималась мной как чудовищная помеха, как генератор информационного мусора, умышленно установленный на моём пути к истине, чтобы засыпать его нечистотами, тем самым сведя с него и отвратив от Великой Цели. В итоге я переругался с доброй частью своих учителей в попытке доказать им совершенную непрактичность преподаваемых ими наук. Я упорно настаивал на том, что все втолковываемые ими знания в конечном итоге сводятся к попытке сделать из нас покорные винтики в рабской системе, лишающей нас всякой способности к адекватной критической оценке происходящего. Доведённый до белого каления моими заявлениями о том, что все дошедшие до нас исторические свидетельства являются чистейшей воды ложью и заказной подделкой, историк сказал мне, что с подобными заявлениями я в дальнейшем могу не появляться на его занятиях, чем я не преминул воспользоваться, потребовав перед этим от него письменного разрешения. К тому времени большинство одноклассников уже считало меня порядком свихнувшимся.

А Аризона тем временем продолжал подкидывать мне разные вкусности, открыв мне доступ к своей видеотеке. Я с головой окунулся в мир синема – Тарковский, Бергман, Кубрик, Уотерс, Йодоровский. Помню, как долгое время ходил под впечатлением от фильма ”Забриски-пойнт”, презирая всех вскормленных обществом ложных ценностей фарисеев и примеряя на себя трагический удел его протагониста. Духовная подпитка также осуществлялась и на музыкальном фронте, и здесь мы сблизились ещё больше, ибо у нас оказался общий интерес - ”Пинк Флойд”. Я честно признался, что все мои познания в наследии этого флагмана психоделик-рока исчерпывались ”Тёмной Стороной Луны”, на что он мне ответил следующее:

- Это, конечно, круто – спору нет, но ты также должен понять, что за коммерческой пылью, брошенной тебе в глаза, скрывается целый ряд более серьёзных и гениальных работ.

Затем он познакомил меня с их дебютником, записанным в далёком 67-м, ещё в догилморовский период. Это была музыка с большой буквы, похожая на наваждение, пришедшее из иных миров. К моей радости на имевшихся в его коллекции винилах оказалась почти полная дискография этой гениальной команды. Изо дня в день я таскал к нему кассеты, на которые переписывал их творения, подключая для этого дела дэку к проигрывателю. Одни кассеты я спецом покупал в магазинах, другие же брал из своей коллекции, предварительно стерев содержащуюся на них попсовую ересь.

”Каньон” стал моим вторым домом, в котором я проводил большую часть своего свободного от школы времени. В глазах Аркадия я был способным адептом. Порою, затусив у него до поздна, я оставался на ночь – он выделил мне отдельный настил в ”комнате познания”. Дабы отвести от себя подозрения в мужеложестве, я нагло заливал своим предкам, что у меня завертелся роман с одинокой женщиной, скучающей в своей однокомнатной хрущобе. Несмотря на очевидный шок от моих признаний, они не препятствовали моим ”амурным делам”, взяв с меня обещание, что это никак не отразится на моей успеваемости. А тем самым временем ситуация с данным аспектом моей жизни складывалась самым неблагоприятным образом. На носу были выпускные экзамены, а я плотно увяз в хитросплетениях французской мысли, штудируя ”Тошноту” Сартра. Устав от моих участившихся прогулов и нелестных отзывов в адрес учебной программы, директриса пригласила на беседу моих родителей. Затем она утроила мне сеанс моральной порки в своём просторном кабинете. На мою голову посыпались тонны угроз об отчислении и обвинений в ужаснейших пороках и грехах. По её особо стервозному тону я понял, что устроенная ею экзекуция не было всего лишь требуемой от её положения акцией по возвращению заблудшей овцы в покорное стадо. За этим стоял какой-то скрытый садизм, граничащий с личной неприязнью и подкреплённый упоением своей главенствующей ролью. Вероятно, ей как-то стало известно о подробностях той дерзкой вылазки на сцену годом раннее, и сейчас она из кожи вон лезла, чтобы отыграться на мне как на единственном участнике учинённого нами безобразия, над которым она всё ещё имела власть. Я понял, что должен во что бы то ни стало сдать эти чёртовы экзамены, пускай даже на минимально допустимый бал, но я должен показать, что я выше этого зловонного болота. Это стало для меня делом чести. Да и плюс ко всему мне жуть как не хотелось изводить своих стариков, с которыми у меня предстоял очень серьёзный разговор.

Результатом нашей разъяснительной беседы стал запрет на дальнейшие отношения с моей вымышленной возлюбленной, так как по их мнению мои поведенческие отклонения были вызваны её дурным влиянием, вырастающим из стремления сделать из меня необразованного люмпена-подкаблучника. Сделав над собой нечеловеческое усилие, я отложил Сартра в сторону, засев за ненавистные мне учебники и конспекты. Полтора месяца я не появлялся у Аризоны в гостях, посвятив их исключительно посещению консультаций, заучиванию прорвы ненужных мне законов и дат и строчению шпаргалок. Это был бой не на жизнь, а на смерть. Многие преподы были искренне рады, что я снова взялся за ум, нисколько не догадываясь об истинной подоплёке этих стараний.

Я выстоял, я сумел. Хотя это и стоило мне нескольких сброшенных вследствие умственного перенапряжения килограмм, я вышел победителем из этой ожесточённой схватки со своим заклятым супостатом. На выпускной я явился одетым как апологет антагонизма – в пиджаке поверх тёртых джинсов с оголёнными коленями. Получив свой аттестат, выглядевший, между прочим, не так уж и безнадёжно и выслушав полную восторженных напутствий речь директрисы, я преподнёс ей подарок – антиутопию Оруэлла ”1984”. На форзаце опрятным размашистым почерком было начертано моё личное послание:

”Дорогая ….! Позвольте в этот торжественный день сделать Вам скромный презент. В данном романе описано общество будущего, чей сценарий может стать вполне реальным благодаря усилиям таких как Вы. Млея от вверенной Вам толики власти, вы насаждаете в юных умах закостенелый тоталитаризм, прививая своим подопечным тягу к двойным стандартам и истребляя в зачатке любой порыв к свободомыслию. Но я искренне надеюсь, что такое положение вещей не будет долгим. А по сему желаю Вам как можно больше ”трудных учеников”, чьё нежелание принимать на слепую веру систематически впихиваемую в их головы ложь послужит хорошим примером для остальных. Приятного прочтения”.

Внизу шла жирно выведенная красной пастой приписка: ”Знай, паскуда, вольных! С уважением, ваш НЕлюбимый ученик”, и дата.

На афтэпати я не остался, отчасти из-за того, что не хотелось видеть как взорвётся подложенная мной бомба, а также из-за того, что тот прорыв, который я совершил за год в познаниях, оставил сознание моих товарищей по учёбе в тысячах световых лет позади меня. Мне было неинтересно сидеть с этими инфантильными существами, выслушивая их нудные обсуждения по поводу их будущих профориентаций. Сейчас я отдаю себе отчёт в том, что слишком предвзято относился к своим одноклассникам. Но тогда я ощущал себя чужаком – мой класс выпустился годом раньше. Настоящее празднование я устроил в ”каньоне”, придав огню все скопившиеся за долгие годы тетради, записи и прочую макулатуру, служившую напоминанием о тяжести школьного бытия.

С поступлением в вуз для меня всё тоже было ясно – я выбрал философское отделение педагогического университета вопреки уговорам стариков изучать юриспруденцию. Несмотря на их горячечные доводы о капитальной бесперспективности моего выбора, мне страсть как хотелось повторить жизненный путь своего кумира Ошо. Назревала большая ссора, в итоге вылившаяся в родительский ультиматум – или я меняю своё решение и следую их желанию, или перехожу на полностью автономный режим. Я решил продемонстрировать им свою способность к независимости, упросив Аркадия перебраться к нему на месяцок и покинув родной дом втихаря. Вместе с тем я продолжал расширять свой кругозор – добил Сартра и принялся за колоссов немецкой мысли.

Тем временем Юра, целый год исправно косивший от армии, всё-таки угодил в цепкие лапы военкомата, определившего его исполнять функции защитника отечества на отдалённый ужавский радиомаяк. Во время его проводов он страстно уговаривал меня во что бы то ни стало сохранить наш уже впавший в коматозное состояние коллектив. Я охотно отвечал, что сделаю для этого всё возможное, и, в целом, я не лукавил, поскольку любой оставшийся в положении последнего из Могикан чел на моём месте сделал бы то же самое – дал бы ему достойно почить в вечности, сделав участие в нём достоянием своей life story. Теперь мы джемовали вдвоём, но наши сейшены становились всё более редкими.

Как я и ожидал, родители встретили своего блудного сына с распростёртыми объятиями, истосковавшись за время его отсутствия в своём гнёздышке. Позже я часто корил себя за такой жестокий выпад в их сторону, но крайне уязвимая юность никогда не славилась тщательно взвешенными решениями, отдавая предпочтение своей фаворитке импульсивности. Отец и мать были уверены, что мною снова крутит моя гипотетическая пассия.

- Ох, не доведёт тебя эта фурия до добра, - покачивая головой, с грустинкой в голосе твердил отец.

- Я всё понимаю, ты находишься во власти чувств, и они мешают тебе разглядеть в своём объекте обожания желание власти над тобой. Ну подумай сам – какая практическая польза может быть от твоего диплома по философии? Да ровным счётом никакой. И окажешься ты с ним в конечном итоге среди простых трудяг, а она будет этому только рада, что смогла удержать тебя на своём уровне, лишив возможности роста. Только вот когда ты сам это осознаешь, уже будет поздно что-либо менять. И ты ещё не раз меня вспомнишь, когда будешь кусать себе локти, думая ”какого беся я, такой видный и способный парень, позволял себе идти на поводу у какой-то, пардон, прошмандовки?” Мы с матерью, конечно, не вправе запретить тебе жить так, как тебе самому хочется, но ты подумай хорошенько, прежде чем загонять себя в безвылазную яму.

Стоит ли говорить, что эта пылкая лекция не оказала на меня никакого вразумительного эффекта? Прошу прощения за некоторый радикализм моих суждений, но я до сих пор смотрю на это поколение угрюмо-романтичных пятидесятников как на неких ретроградов, клещами вцепившихся в свои устаревшие образования и игнорирующих требования нового времени к обновлению своего багажа знаний и обретению новых востребованных эпохой квалификаций.

Поступить на выбранное мной отделение не составило труда – во многом этому способствовал недобор народа. Сдав тест по госязыку и накатав эссе на тему ”Философская мысль как один из определяющих факторов в общественном сознании”, наверняка вынесшему мозг приёмной комиссии витиеватостью моих сентенций, я был зачислен на первый курс, пополнив ряды новоиспечённых студентов.

Цепочка воспоминаний обрывается также стихийно, как и начиналась, выталкивая меня обратно в пыльную и знойную действительность моего одиночного странствия. Впереди – информационный знак, испещрённый выполненными мелким шрифтом надписями. Он сообщает мне, что если следовать уходящей влево тропе, то через полкилометра я окажусь возле поляны, на которой можно наблюдать экзотические виды животных вроде бизонов, завезённых в эти края, чтобы разбавить местную фауну и вытоптать своими массивными тушами заросшую бесполезной зеленью землю, расчистив её для обработки. Главная же дорога должна вывести меня к населённому пункту. Твои предписания настоятельно требуют от меня двигаться в сторону города, лишая возможности полюбоваться диковинными тварями.

Какое-то время монотонно протрясясь по гравийке, я выезжаю на безупречно укатанный асфальт. Поселение с говорящим названием Bebrene приветствует меня на моём пути чистотой и ухоженностью своих пеших дорожек и лавок, с душой и вкусом обустроенными аллеями и парками, а также громадой костёла, окружённого безупречно подстриженным газоном. Этот городок встаёт передо мной как оазис цивилизации, затерянный посреди почти не знающих человеческого вмешательства просторов. Что за сказочная отдушина после затяжной борьбы с изнурительным бездорожьем!

Тяжёлая железная ограда предваряет собой въезд на территорию какого-то старинного поместья, чьи очертания угадываются среди насаждений в глубине просторного двора. Подкатив к нему поближе, я любуюсь его неприхотливой архитектурой и выложенным из грубых булыжников крыльцом с резной оградой. Кто был его владельцем в те стародавние времена, когда оно только было возведено? Какой-нибудь аристократический род немецких баронов, безответно влюблённых в ливонскую глубинку с её богатыми плодоносными землями, подкупающими своим тонким ощущением пульса жизни танцами и прыжками через костёр в исполнении услужливо улыбающихся парней и девушек с дубовыми венками, шумными уличными рынками, оставшимися неизменными со времён древних преданий, под чьими навесами стояли манящие посетителей выполненные руками искусных мастеров гончарные изделия.

Поблизости от здания я замечаю двух увлечённых беспечными играми девочек. Перехватив мой взгляд, они становятся самой серьёзностью, позабыв о своих забавах. Их звонкое, адресованное мне приветствие умиляет меня до самых сокровенных глубин души, когда я прокатываюсь мимо них. До чего же любы мне эти редко отмечаемые на картах крохотные селения за эту простую провинциальную учтивость их народа!

Дорожка проходит по краю подёрнутой лёгкой трясиной прудки и, минуя ряд покосившихся хозяйственных построек, выводит меня к симпатичному трактиру с черепичной крышей, под которой виднеется покачивающиеся на железных цепях вывеска из тёмного дерева с выдолбленной на ней надписью „Saules Krogs”. Из её распахнутых дверей соблазнительно тянет ароматами готовящихся там яств. Пробуждаемый этими запахами аппетит подсказывает мне, что мне придётся остановиться в этой таверне на обеденный перерыв. Я пристёгиваю своего друга к одиноко торчащему поблизости дорожному знаку и прохожу вовнутрь этого со вкусом отделанного теремка. Его затенённый интерьер встречает меня массивными столами и приставленными к ним скамьями с высокими резными спинками, а также обитым зелёной материей сводчатым потолком. Из посетителей мне на глаза попадается парочка мужичков, которые о чём-то полусонно беседуют друг с другом, любовно оглаживая водружённые рядом с ними бокалы с пивом. Всё это порождает внутри схожее с затаённым торжеством ощущение нахождения в неком идиллическом прибежище для странствующих по живописным и опасным сказочным мирам путников. И сегодня я – один из этого несметного безымянного племени.

Пролистав лежащее на стойке меню, я останавливаю свой выбор на традиционной кухне, решив отведать запечённый в горшке серый горох со шпеком и смочив его кваском. Сделав заказ, я передаю трактирщику свой телефон и зарядку с просьбой пополнить энергетический запас успевшей порядком подразрядиться батареи. Выбрав себе местечко поуютней, я снимаю со своих натёртых тяжёлой ношей плечей рюкзак и достаю оттуда планшет. Пока мой заказ готовится, я щедро отпиваю свой напиток, всецело отдаваясь блаженному ощущению освежающей пересохший рот прохлады, после чего захожу в раздел фотографий, чтобы заново погрузиться в пережитые нами вместе бесценные моменты, чей цифровой отголосок покоится на жёстком накопителе данного устройства.